Дорожные сапоги со знаком дикости

Немецкая начинка для русской бомбы - Литературная газета

дорожные сапоги со знаком дикости

Пустынность Монтгомери*, дикость Синда или холмистой пустыни Биканир . что держал ружье так, словно это был обыкновенный дорожный посох. . Я не знаком с мистером Райментом. Я принадлежу Т. Куку и Сыновьям. То, . и голубые брюки-галифе без ремней, торчавшие из сапог на манер ложки; . Этот Эпический кольчужный доспех го уровня подходит для слота " Эпический". Метрах в ста на обочине я увидел знак – ромб с черным силуэтом лося. На знаке белела Штанина задралась, колючий снег полез внутрь сапога. Цепляясь за ствол Степень дикости места в статье не определялась. На желтом ромбе дорожного знака был нарисован черный силуэт лося. Над нами.

Вроде человек он неплохой, глупый, правда, по молодости лет, но искренне старается помочь во всем, бегает в штаб выяснять, что не ясно, не жалуется из-за ерунды начальству Но его манера раздражала. Что за солдафон, в конце концов! Зачем валять дурака перед взрослыми людьми. Наконец раскусили — старший лейтенант подавал пример, именно так, дескать, разговаривают с подчиненными.

Никаких там или Петя. Обращаться только по уставу! Иначе солдаты сядут вам на шею. Главное, отработать командирский голос. Отданная вполголоса команда остается, как правило, не выполненной. С голосом обстояло из рук вон плохо.

Каждый по очереди орал команду, Рогозин терпеливо огорчался. Мося Фишнер, бледный, с тонкой шеей, явно не вояка, кричал, приседая от натуги. Выяснили, почему у офицеров черные зубы — виной была местная вода. Как объяснили, в ней содержалось много сероводорода и аммиака, она имела неприятный привкус, но зато ее было вдоволь. В маловодных амурских степях это было редкостью. Успокоили — зубы начинают чернеть месяца через три, не раньше. С едой стало. После того как на третий день в столовой отказались от еды, майор Назарян устроил общее собрание.

Пришел замполит и лейтенант-завстоловой. Коллективный отказ от приема пищи — чрезвычайное происшествие в армии, лейтенанты это знали. Замполит был очень серьезен. Во-вторых, вы начинаете свою военную службу с акта, который не делает вам, советским офицерам, чести. Какой пример вы подаете солдатам? Выходит, что они люди, так сказать, второго сорта, могут это есть, а вы, молодые офицеры, — голубая кровь, ваши нежные желудки не принимают простой солдатской пищи.

Упоминание о желудках обидело лейтенантов. То-то свиньи от столовой не отходят, знают, люди не едят этого! Да хоть бы этой херни было вдоволь! Воруют на кухне по-черному! Что солдаты глотают такие помои, скрывать надо, а не хвастаться! Как священный долг выполнять, так будьте любезны, а как зарплату офицерам выплатить, так не располагаем средствами! Сначала надо подумать, как средства расположить, а потом уж сгонять народ со всего Союза в эту тундру!

Уладил смуту майор Назарян, Предложил готовить офицерам отдельно. Высчитывать дополнительно по рублю в день, в счет будущей получки. Усилить, как говорится, солдатскую норму. А пока за продукты заплатит полк Шутка ли, второй месяц подряд им пытались растолковать военную науку.

Всегда в спешке, не успевали за расписанием. С утра в артпарк, откатывали минометы на километр-другой в степь. Ориентир — холмик справа! В конце концов, зачем пуп рвать, ведь невозможно за два месяца изучить то, чему в офицерских училищах учат четыре года. С удовольствием натягивали противогазы, быстро наловчились укладываться в отведенные уставом секунды.

Холодный дождь не прекращался Дождь загонял в казарму, куняли над артиллерийскими задачами. Было скучно, почти никто не умел стрелять. Рогозин терял терпение, решал задачу. Лекции бывали интересны, на других развлекались, как. Стаи цифр и табуны цитат, стада общих мест, косяки имен, названий, марок и калибров бродили беспечно, не тревожимые людьми Агрессивные цели империалистов переплетались со способами выживания в тайге, психологическая подготовка солдата заслоняла роль Ленина, организатора Красной Армии, вероятность попаданий накладывалась на составление планов политзанятий, а тактико-технические данные артсистем нагромождались на вопиющие козни Китая На лекциях разрешалось дремать.

На стадионе коренастый старшина объяснял — что делать, если нападают сзади с ножом? Бейте сапогом резко и без замаха! Неторопливо преодолевали полосу препятствий. Он однажды уже приволок гроздь сумок с противогазами, но офицеры бежать наотрез отказались. Беги сам, милок, а мы посмотрим, у нас уже возраст не тот Физрук показал, как пользоваться противогазом во время контрольных проверок — бежишь в маске, но гофрированный шланг надо отвинтить от коробки и его конец засунуть в сумку, воздух проходит беспрепятственно, бежать легко.

Выдали по три пистолетных патрона, высокий капитан долго объяснял правильное положение корпуса при стрельбе из пистолета. Положение оказалось очень неудобным, и мало кто попал в мишень. Ходили на экскурсию в саперный батальон.

Обрадованные вниманием саперы запустили двигатели, громадные бульдозеры поднимали и опускали отвалы, разворачивались створки самоходных мостов, роторный экскаватор полязгал ковшами. В заключение саперный майор доверился, что все это в военных условиях малополезно, главная механизация, вот она — он потряс над головой лопатой и киркой. Вспомнили все детские, школьные и институтские настольные игры, продемонстрировали все известные карточные фокусы и фигурки театра теней.

Писали длинные письма домой, многие — каждый день. Раз в неделю ходили в кино, на солдатские, бесплатные, сеансы После ужина зашел начальник сборов Назарян.

Был он немного пьян, говорил громко. За нарушение вашего отдыха! Да к тому же, я выпивши!

дорожные сапоги со знаком дикости

Сняв ноги со спинки кровати, Казаков весело откликался: Люди уже больше месяца в рот не брали, а вы душу растравляете! Я-то знаю, как после длительного воздержания к водке дорываются! Это хорошо придумали, что денег у вас нет! Но не это главное! Подождите, не острите, дайте сказать!

Не делай, как я! Никогда не являйтесь пьяным в казарму! Многие имеют такую привычку Если выпил — иди спать, не лезь на службу. Как потом говорить с солдатом, если ты перед этим нанес ахинеи? Все забываю сказать — Не позволяйте никому, И будь он хоть Главнокомандующий, отчитывать вас перед вашими подчиненными.

Смело обрывайте этого хама, он нарушает устав! Да и не слишком пейте, не опус-сь. Ну, я пошел, извините за поздний час Первое — деньги нам задерживают специально, чтоб мы не перепились и не расползлись по Амурской области. Кто ж будет сидеть в казарме, если деньги есть?!

Второе — их нам скоро привезут, и майор предупреждает нас против возможных эксцессов. Есть ли логика в моих рассуждениях? Ну, конечно, это логично Опять небо было синим, ударил морозец и воздух ласкал свежестью. Минометы решили откатить подальше в степь. Установили прицелы, расставили буссоль. Расселись в кружок за кочкой, прямо на мерзлую землю, в ватных штанах не холодно. Рогозин ушел в штаб, это надолго.

Полулежали, покуривали, щурились от солнца. Шел сорок первый день сборов. К нам, что ли? Кинулись к минометам, деловито завертели ручки наводки, наклонились к прицелам. Выждав, когда человек подойдет поближе, Курко закричал якобы командирским голосом: Незнакомый майор-артиллерист с чемоданчиком в руке остановился возле первого миномета.

Невысокий нестарый человек с лицом милого гнома из детских книжек. Добродушное лицо в глубоких морщинах. Он продолжал улыбаться крупными губами. Я — майор Оверьянов, начальник артиллерии вашего полка. Как говорится, ваш прямой начальник. Ну как служба армейская, не очень тяжела? Действительно, безобразие, как это командование забыло о своих офицерах! Нету даже на папиросы!

Так и до открытого бунта недалеко! Не буду вас мучить, лейтенанты, я привез вам зарплату! Батов подпрыгнул, Казаков толкнул Курко, тот упал на кричащего Янича. Все готовы были ловать майора, милейшего человека! Деньги требуют почтительной тишины! Пачки десятирублевок были аккуратно перевязаны шпагатом — деньги заранее отсчитаны для каждого. Тут же прикидывали — это домой, семьям, это. Рассовывали по разным карманам. Подмигивали друг другу и сияли. А то попробуйте возить в поезде чемодан с деньгами.

В ресторане водка есть и все такое, а ты сиди на чемодане, как курица на яйцах! Ну, мне пора, успеть бы на поезд. Веселитесь, но не забывайте о службе! Лейтенанты расстроганно смотрели вслед. Редкая удача, иметь такого начальника. Хоть в этом повезло Моржовый бивень В третий раз за утро Казаков примерял парадные брюки. Или все же большие? У, гляньте на секунду, ребята! В мотне, по-моему, ничего Брюки висели мешком и были коротки — не померял, дурак, на складе.

Курко, Панкин и Фишнер укорачивали шинели. Расстелив их на полу, они обрезали полы ножницами, а образовавшуюся бахрому поджигали спичками. Сойдет, сойдет, под столом не видно На гражданке их носили только окончившие институт сельские простаки.

Сейчас всем хотелось как-то подчеркнуть свое отличие от обычных лейтенантов, юных и подтянутых. Пусть все видят — инженеры! Решили сразу — в Благовещенск, на субботу и воскресенье. Вознаградить себя за долгую нищету, хватит, напостились!

Майор Назарян не возражал и правильно сделал, все равно бы поехали В поездном ресторане ели красную икру и в течение трех часов пили пиво.

дорожные сапоги со знаком дикости

Коля Курко заказал два стакана сметаны, размешал ее в кружке с пивом и неторопливо попивал беловатую смесь. У нас в селе все так пьют, особенно на похмелье Посмеивались, да, это не помешает, женщин уж наверняка найдем в Благовещенске Прошли по вагонам пограничники — где служите, на сколько едете, зачем?

Понятное дело, пограничный город, нужен контроль. Пограничники на шутки не отвечали. Появились первые дома, склады, запасные пути. Большущее многоэтажное здание, окруженные изгородью из колючей проволоки стояли танки. Наверное, сотни, рядами, с задранными в небо стволами. Военное училище, объяснили офицеры-попутчики, в случае необходимости, будет действовать как танковая дивизия.

Китайцы-то рядом, через Амур-Дореволюционный, видимо, маленький красивый вокзал с башенками. Сейчас там пусто, все начинается часов в семь. Погуляйте пока по городу Панкин еще на вокзале решил отстать. Пойду осмотрюсь, решил, выпью себе спокойно. Да и женщин такая орава только распугает. Худенькая, в скромном пальто, девушка шла, не глядя на него, и ела бублик. Чего я теряю, подумал Панкин, надо попробовать.

Девушка остановилась и улыбнулась. Меня зовут Жора, а вас? Девушка спрятала недоеденный бублик в карман пальто задумчиво сказала: Мое имя — Оля. Главное, установить человеческие контакты! Оля быстро пьянела, но от наливаемой водки не отказывалась. Некрашенное лицо побледнело, она залпом выпивала и много говорила Приехала она из Райчихинска, месяца. Зачем — не секрет. Город маленький, не то Благовещенск, парней совсем нет, разбегаются. Вот ей и посоветовали приехать.

В августе, когда в военном училище выпуск. Ведь жизнь-то устраивать надо, замуж пора выходить. А лейтенанты-выпускники жен ищут, без жены ехать в какую-нибудь дыру нельзя, с ума сойдешь. И перед отъездом у них одна забота — жениться. Это неважно, что мало знакомы, если человек хороший, жизнь потом устроится.

Но она опоздала, все разъехались. Теперь вот решила ждать следующего года, нашла работу, живет у знакомой. Может, выйдем на воздух, прогуляемся, ты мне дом свой покажешь Оля пошатывалась, молча цеплялась за руку. Несколько низкорослых деревьев темнели тъ в стороне. Подружка где живет, далеко? Оля стояла перед. Девушка расстегнула пальто, подняла платье и начала снимать трусы, Панкин остолбенело смотрел.

Она села верхом к нему на колени, прижалась лицом к лицу. У тебя жена есть, скажи? Ну, скажи, я тебе нравлюсь? Ощущая руки девушки, Панкин сидел не двигаясь, оглядываясь пугливо. Хорошо, хоть никого нет Оля подпрыгивала, уткнув лицо в воротник шинели. Ему пришлось сильно откинуться, было неудобно и жарко Она встала, попыталась застегнуть пальто. Резко отвернулась, шагнула в сторону. Пойдем, посидим на вокзале В зале ожидания было пусто, Он усадил ее на массивную деревянную лавку.

Олино пальтишко было забрызгано рвотой. Женщина закрыла лицо руками и затихла. Панкин, застегивая шинель, медленно пятился к выходу. Выйдя, быстро зашагал по незнакомым улицам, в сторону от вокзала, к реке Набережная Амура являла собой мощное фортификационное сооружение. Сложенная из громадных железобетонных блоков семиметровая стена, с бойницами наверху и с амбразурами у воды, она тянулась вдоль Амура на многие километры, широкая, с толстенными казематами для орудий.

На чердаках выходящих на набережную зданий — огневые точки, наблюдательные посты, прожекторы. Горожане прогуливались, не обращая внимания на противоположный берег. Ни одного человека не было видно на китайской стороне, на низкой набережной города Хейхе. Немыслимых размеров сладкоцветные портреты Мао Цзедуна созерцали советский берег.

Усилители посылали через Амур китайскую музыку. Пустынность была явно нарочной, возникало желание пристально наблюдать, обнаружить хоть малейший признак движения. Праздношатающиеся и трезвые лейтенанты привлекали азгляды женщин. Пора уже подтягиваться к ресторану, порешили, лучше занять места заранее Петров придержал за руку Курко.

Надо опередить братию, ты глянь, сколько их! Тут и женщин на всех не хватит. Видишь, Панкин уже отвалил, он в курсе дела Где здесь кино, пошли поищем. В кассу была очередь. Это ж… — Она пыталась найти слово. Дятел находит пораженное дерево, начинает долбить. Потом в дупло просовывает язык — язык у этой птицы длинней моей ладони, восемь-девять дюймов.

Рита достала телефон, сфотографировала фекалии. Мне становилось невыносимо скучно. Небо затянуло бледной дымкой, серебристой, как рыбье брюхо. Минут через пять наткнулись на следы койота. Ланкастер, показывая на пальцах, объяснял, как устроена лапа койота и чем ее строение отличается от лапы зайца. Сложив пальцы в щепоть, он начал тыкать ими в снег.

дорожные сапоги со знаком дикости

Получались очень убедительные отпечатки звериных лап. Два длинных, один короткий. А вот — волк. След лисы выглядит. Очень похож на рысь. Но есть одно отличие. За кем — это ясно. Вчера в лыжной раздевалке, когда я столкнулся с Ритой, мне почудилось, что оцепенение, в котором я пребывал три с лишним года, внезапно дало трещину. Скорее всего, мне это показалось.

Рита сняла лыжи снаружи, в дверях зацепилась рукавом. Ее лыжная палка угодила острием мне в бровь. Крови не было, но Рита страшно перепугалась, мне же происходящее показалось забавным. Она опоздала, я допивал второй бурбон. За ужином мы разговорились, верней, разговорился. Зачем-то рассказал ей, что Набоков был настоящий барин — не закрывал своего зонтика, просто передавал его жене.

А когда он писал письма, Вера облизывала и приклеивала марки к конвертам. Рассказал, что Гоголь умолял как следует проверить перед похоронами, умер ли он на самом деле: Похоже, именно это с ним и случилось. Собрал чемодан и ушел. Ни слова не сказал, просто взял и ушел. На кухне что-то грохнуло и кто-то громко выругался по-французски. Вздумай я вставить подобный сюжет в рассказ, критики бы меня заклевали.

Жизни плевать на критиков, свои истории она плетет без оглядки на логику и здравый смысл, не страшась дешевых штампов и наспех состряпанных совпадений. Рита посмотрела в сторону, потом на. Виноватым жестом заправила прядь за ухо. Эта улыбка и этот жест застали меня врасплох. Так улыбалась моя жена. Именно в этот момент в сонном, полупустом ресторане, залитом темным медовым светом, на меня накатило жуткое и восторженное чувство, словно я участвовал в тайном магическом ритуале, словно на моих глазах не просто подвергались сомнению законы физики, а рушился сам принцип устройства вселенной.

Моей вселенной — тоскливой и пустынной, карту которой я нацарапал глухими ночами, где путь от залива отчаяния до мыса надежды измерялся тысячей кошмарных снов и казался непреодолимым. Я сжал кулаки, скомкав под столом край скатерти. Будто пытался удержаться на краю бездны. Мне нужна была срочная помощь, я кинулся к тому, кто меня никогда не подводил. Не помню, почему мы все повысыпали из звонкой с колоннами залы в эту неподвижную темноту, населенную лишь елками, распухшими вдвое от снежного дородства: Ответить я не успел, через зал, звонко цокая шпильками по мрамору, к нам решительно приближалась женщина с отчаянно загорелым лицом.

Ее одежда напоминала костюм матадора, как если бы матадор решил вырядиться чертом. Малиновая куртка с золотым шитьем и каким-то фальшивым мехом, высокие сапоги, черная кожа тугих лосин лаково сияла на выпуклостях и изгибах нижней части тела, и казалось, вот-вот треснет и вывалит все прелести наружу. По-вороньи быстро оглядев стол, ухватила оливку из моего салата. Мы идем с настоящим следопытом, он нам будет рассказывать про следы, про зверей. Тут, говорят, даже медведи есть!

Медведи — наша узкая специализация. Она с интересом оглядела. Я ласково ей улыбнулся. Я пожал, назвал. Мне было очевидно, что Моника принадлежала к столь распространенному в Америке классу избыточно эмансипированных, невежественно-агрессивных, самоуверенных и скверно воспитанных дур. Рита извинилась, вышла из-за стола, я взглядом проводил ее спину. Моника кликнула официанта, заказала себе мартини. Приблизила ко мне оранжевое лицо. Моника заглянула мне в глаза, помедлив, ухмыльнулась, словно мы с ней уже делили какую-то гнусную тайну.

Положила на мою руку свою ладонь, горячую и сухую, как галька на пляже. У меня впервые в жизни появилось почти непреодолимое желание ударить женщину. Ударить прямо в лицо.

Я снова оказался в хвосте, за Моникой. Лес начал редеть, кряжистые сосны сменились елками, те хороводились отдельными семейками; белые и остроконечные, они походили на заколдованные замки, занесенные снегом.

Book: Армия Солнца. Точка невозращения. Ответный уход

Потом пошли тощие бледные осины, и сразу посветлело. То ли я освоился со снегоступами, то ли наст здесь был покрепче, в любом случае я перестал проваливаться, и наша прогулка начала почти доставлять мне удовольствие. Я стянул лыжную шапку и сунул в карман, на ходу зачерпнул пригоршню снега, поднес к губам.

От снега пахло ледяной свежестью, так пахнет березовый сок ранней весной. Мы вышли на покатый холм, его бок зефирной белизны плавно скатывался к замерзшей реке. Двинулись вдоль берега, кое-где топорщились островки высохших серых камышей.

Лед был занесен снегом, река больше напоминала идеально ровное поле для какого-то циклопического спортивного состязания. На том берегу чернел глухой сосновый бор. Ланкастер, что-то заприметив, остановился и поманил. На снегу отпечатался странный узор, похожий на гигантскую хризантему. Симметричный отпечаток был полметра в диаметре, я провел пальцем по длинным заледеневшим бороздкам, напоминавшим острые серповидные лепестки. Узор походил на отпечаток античного орнамента.

Если бы я не знал, что она полная дура, то мог бы предположить, что у нее почти английское чувство юмора. А у нас — медуза… Ланкастер захохотал, с той стороны откликнулось эхо. Мы с Ритой тоже засмеялись. Над Дарвином тоже потешались!

Я не подозревал о принадлежности воронов к отряду воробьиных, впрочем, и в частности, и в целом мне было плевать на всю эту зоологию. Я взглянул на Риту, она тут же отвела. На ее лице еще оставалась улыбка, тусклая тень нашего общего смеха. Я хотел ей что-то сказать, но она уже повернулась ко мне спиной. Вот коготь… На берегу влажность выше, поэтому наст крепче и птичьи следы почти не разобрать.

Тут ворон взлетал, а взлетают они на подскоке — делают несколько прыжков, отталкиваются и… — Ланкастер ладонью изобразил крутой взлет. У Эзопа есть басня про ворона, который, чтобы напиться, бросает камни в кувшин с водой. Уровень воды поднимается, и хитрая птица таким образом утоляет жажду. Можно сказать, ворон — предтеча Архимеда. Для придания пущей важности, я думаю. А что это за гул? Мне тоже послышался глухой рокот — звук едва различимый и монотонный, похожий на бас гигантского мотора.

Казалось, он шел из-под земли. Исток реки у озера Шамплейн, течет она строго на восток и впадает в Атлантический океан. Река змеится по границе, и если плыть по Ойате-Ду, то попеременно будешь оказываться то в Канаде, то в Америке. Повернувшись к замерзшей реке, мы стояли и слушали.

В этом утробном рокоте мне вдруг почудилась какая-то тайная угроза. Действительно, Рита была права, звук напоминал надвигающуюся бурю. Дальнюю, когда приближающуюся опасность ощущаешь на уровне животного инстинкта.

Небо посерело и навалилось на макушки сосен на северном берегу. Стало зябко, я достал из кармана шапку, натянул до ушей. Не знаю, как там насчет литературы, но относительно биологии у меня к нему серьезные претензии. И сразу после… — Я запнулся. До нас донесся вой. Моника и Рита настороженно посмотрели на Ланкастера. Звук напоминал вой собаки. Канадский бобер — удивительный зверь!

У него самая высокая плотность шерсти на квадратный дюйм — семьдесят тысяч щетинок, представляете? Когда он ныряет, его кожа остается сухой, влага не проникает сквозь шерсть.

Бобры обычно устраивают запруды в таких местах. Из снега в строгом порядке торчали остроконечные бревна внушительного диаметра. Картина напоминала фортификационную конструкцию, варварскую, но сработанную на совесть. Она достала карманную камеру, блеснула вспышкой.

Отошла, сделала еще снимок. Подошла вплотную, стала почти впритык фотографировать бревна, похожие на карандаши, заточенные старательным, но неумелым великаном.

Я нажал на большую кнопку. Я отошел назад, захватил столбы. Давай с бобровым домиком! Моника, переступая снегоступами, боком спустилась на лед. Она обошла бобровый домик — сучья, собранные в конус двухметровой высоты. Рита явно была не настроена фотографироваться. Она отмахнулась, делая вид, что поправляет ремешки креплений. Я мотнул головой, послушно навел камеру. Туда нельзя, там… Он не договорил, раздался треск.

Гулкий, с мощным оттягом. Звук был такой, словно сломалось что-то очень важное, чуть ли не земная ось. Моника взвизгнула, снег под ней мгновенно потемнел, и она, будто цирковая кукла, вдруг сложилась гармошкой. Из грязно-лиловой полыньи торчала голова в остроконечном капюшоне и руки в ярко-малиновых варежках. Она, словно в агонии, суетливо и бессмысленно загребала руками снежную жижу и визжала.

дорожные сапоги со знаком дикости

Меня словно парализовало, я замер, продолжая пялиться в видоискатель. От этого происходящее выглядело еще невероятней. Ланкастер, не доходя трех шагов до полыньи, бросился на лед и, распластавшись, как краб, быстро пополз по мокрому снегу к Монике.

Она сорвала голос и теперь сипло выла на одной ноте. Ланкастер дотянулся, ухватил Монику за руку. Ладонь выскользнула, Ланкастер отбросил варежку. Подполз ближе, вцепился в рукав куртки.

дорожные сапоги со знаком дикости

Казалось, что Монику там, под водой, кто-то держит за ноги и не пускает. Течение, догадался я, плюс снегоступы — они вообще как плавучий якорь. Рита спрыгнула на лед и стала обходить полынью слева. Ланкастер, заметив ее, зарычал: Рита испуганно застыла, потом медленно опустилась на корточки, прижав ладони к лицу. Ланкастеру удалось вытянуть Монику до пояса, он что-то отрывисто говорил.

Она, безумная, с раскрытым ртом и белыми глазами, помогала, отталкивалась свободной рукой ото льда. Рука беспомощно скользила по снежной жиже. Я осторожно спустился на лед, вытянул из-под куртки шарф.

Лег на живот и пополз к Ланкастеру. Лед поскрипывал — мерзко, стеклянно, мне казалось, что я ощущаю, как он прогибается под моей тяжестью. Набросив шарф на снегоступ Ланкастера, я попытался завязать узел.

Ланкастер обернулся, красный, с вздувшейся жилой поперек лба. Словно серый червь заполз под кожу. Мне стало жутко, я слышал, как хрипит Моника, как в полынье утробно шумит река. Это была быстрая река. Другой конец шарфа намотал на кулак, сжал и стал ползком пятиться к берегу. Уперев локти, я пытался тащить, но вместо этого сам скользил обратно к полынье.

Тогда я лег на бок, нашел коленом опору. Мыча и матерясь, принялся наматывать шарф на кулак. Мне показалось, что я их начал вытягивать. Не знаю, что произошло. Меня откинуло назад, я услышал хруст, певучий и звонкий, словно кто-то сломал витринное стекло.

Не разбил, а именно сломал. В метре от меня зигзагом пробежала черная трещина. Из нее брызнула вода.

Трест, который лопнул (1982)

Льдина с Ланкастером встала на попа — за это мгновение я разглядел в толще застывшей воды голубые кристаллы, белые пузыри воздуха и крошечного малька.

В полынье журчала река. Я не мог оторвать взгляда от быстрой маслянистой воды. Рядом, на мокром снегу, лежала малиновая варежка. Я продолжал наматывать на кулак свой шарф. Мелкий, почти невидимый, он постепенно становился гуще, пушистей. Северный берег побледнел, словно его затянули папиросной бумагой. Как в тех старых альбомах, где цветные репродукции непременно прокладывали полупрозрачной шуршащей бумагой, сквозь которую едва проступало изображение.

В библиотеке моего деда было много таких книг. Они пахли теплым коленкором, пылью, типографским клеем. Когда отец привозил меня в Питер, я обожал обосноваться на ковре, разложить эти фолианты — энциклопедии и альбомы — и неспешно листать. Медленно-медленно, словно во сне, переворачивать страницы, разглядывать старые гравюры и офсетные оттиски.

Именно в этой медлительности, я думаю, заключалась магия процесса. Не знаю, сколько прошло времени. Снег тихо падал, я снял перчатку и подставил ладонь. Снежинки опускались, таяли и исчезали. Точно так же они исчезали в черной воде полыньи. Касались поверхности и исчезали. Мокрый снег вокруг постепенно покрылся белым, белым занесло трещины. И лишь полынья, как заколдованная, оставалась черной. Рита сидела на корточках, прижав ладони к лицу, словно пыталась заглушить крик.

Она тоже смотрела на темную воду. Ее шапку и плечи засыпало снегом. Она подняла на меня глаза: Я опустился на колени, обнял ее за плечи. Она всхлипнула, уткнулась мне в шею. Я сидел спиной к реке — не видеть эту проклятую полынью уже было облегчением.

Моя рука механически гладила Ритину куртку. И она взяла ее к. К себе жить взяла. Мать нестарая… Сколько ей? Просто расклеилась… Господи… Рита заскулила, совсем по-детски. Мне этот детский плач показался смешным, и я подумал, что схожу с ума. Почти… — проговорила Рита мне в шею. Такие резиновые, черные, от машин. А потом… Она замолчала, мне казалось, я слышу шорох, с которым снег ложится на землю. Тут очень важно вовремя понять. Я так все отчетливо помню… Опускаешься, будто паришь.

А сама невесомая, словно тебя уже и. И звуки тают, едва доносятся. Кто-то кричит, собака лает… Сквозь воду небо видно, облака, солнечные зайчики по волнам.

А тебя уже. Вообще… — Она прерывисто вдохнула и сказала тем же тоном: Тут, наверное, сработала генетическая память. Я быстро расшнуровал ее ботинки, стянул вместе со снегоступами.

Снял носки, сунул их за пазуху. Зачерпнул снег, растер пятки. Потом начал тереть шарфом. Рита молча наблюдала, словно это происходило не с ней, а с кем-то посторонним. Берег, река, заснеженный лес — всё вокруг из белого стало лиловым. Я украдкой взглянул на часы. Ты представляешь себе эту температуру? В снегу… — Да. Мы наломаем ельника, сделаем подстилку и шалаш. Сверху завалим снегом — для тепла. Рита подозрительно поглядела мне в глаза: И у нас под Москвой морозы покрепче ваших.

Там такие минусы стоят! И не по Фаренгейту вашему. Я продолжал быстро шагать вдоль берега, изредка оборачиваясь. Все вокруг казалось совершенно одинаковым, я пытался вспомнить, в каком месте мы вышли из леса к реке.

Оставалась надежда, что под деревьями можно будет найти нашу тропу. Я был уверен, что мы заблудились. Свежий снег был легким, будто сахарная пудра.

Мне казалось, что я чувствую, как падает температура, на ворсинках шарфа белел иней от моего дыхания. Я даже не заметил, когда кончился снегопад. Небо над рекой потемнело, в ровном сером цвете проявился розоватый оттенок. Где-то там, за облаками, солнце закатывалось за горизонт. Я знал, что нужно свернуть в лес. Что нужно идти от реки, идти на юг. Что шоссе там, на юге. Но я боялся, что в лесу мы начнем ходить кругами и окончательно заблудимся.

Я боялся, что в лесу нас застигнет ночь. А ночи мы не переживем.

floda.ru: Писемский Алексей Феофилактович. Люди сороковых годов

Когда мне было двенадцать, я провалился под лед. Мой старший брат кормил диких уток, они почему-то остались зимовать в нашем пруду, и Димка просто помешался на этих утках, на их спасении. Это стало нашей миссией. Каждый день мы ходили к полынье и бросали им хлеб.

Селезень был красавец с малахитовой переливчатой грудью, утка — пего-серая, так. Они нас узнавали, хлопали крыльями и забавно крякали. Иногда им удавалось поймать хлеб прямо влет. Кстати, у утки это получалось получше — если честно, то селезень был слегка туповат. Он подпрыгивал невпопад, после гневливо бил крыльями по воде и громко ругался. Полынья не замерзала, потому что там били ключи. Тем утром я бросал куски хлеба, подходя все ближе и ближе к краю.

Лед проломился, и я ушел с головой под воду. Ушел моментально, как кирпич. Не было ни треска, ни процесса падения. Могу уверенно сказать, что это было самое страшное испытание в моей жизни. И дело тут не в возрасте, а в готовности — принц Гамлет был прав на этот счет. Ужас состоял в моментальности — у меня не было той грации умирания, о которой рассказывала Рита, мой опыт больше напоминал удар молнии.

Все мое существо превратилось в комок панического ужаса; ледяной холод и темнота парализовали меня, мысли и чувства отключились, остался лишь страх. У тебя телефон с собой? Я начал рыться по карманам, в куртке обнаружил фотоаппарат Моники. Незаметно сунул его обратно. Я помотал головой, сигнала не. Когда стемнеет, мы заночуем, а утром пойдем .